Есть один сюжет в истории европейской левой мысли, который сегодня предпочитают не вспоминать.
В 1977 году во французской газете Le Monde появились обращения против законов, регулирующих сексуальные отношения взрослых и несовершеннолетних. Среди подписавших — Жан-Поль Сартр, Симона де Бовуар, Жиль Делёз, Феликс Гваттари. В другом обращении того же года — Мишель Фуко, Жак Деррида и другие звезды французской интеллектуальной элиты.
Авторы ставили под сомнение саму идею установленного законом возраста сексуального согласия. Если ребенок говорит, что согласен, почему государство решает за него, что он не способен дать согласие?
Логика была знакомая: семья, церковь, школа, полиция, государство и закон — все это потенциальные инструменты подавления. А значит, если какая-нибудь старая моральная норма мешает свободе, возможно, менять надо не поведение человека, а саму норму.
Особенно неприятно читать эти рассуждения, зная, что самого Сартра обвиняли в сексуальной эксплуатации очень молодых учениц, а Фуко спустя годы Ги Сорман обвинит в сексуальных отношениях с несовершеннолетними мальчиками в Тунисе. Обвинения против Фуко остаются спорными и не доказаны как установленный факт.
А ведь механизм до боли прост: сначала человек обнаруживает в себе желание, которое противоречит морали, потом объявляет мораль пережитком, затем называет запрет «угнетением», а собственное желание — «освобождением». Еще немного философии — и получается идеальная индульгенция: не ты должен был обуздать себя, это общество должно было изменить правила. Пожалуй, именно так иногда и рождаются самые красивые теории — когда человеку очень хочется не просто нарушить запрет, а доказать всему миру, что запрет был неправ с самого начала.